Кафедра

'Всегда я рад заметить разность'

В свое время я уже писал о некорректности термина 'исламский фундаментализм', который является порождением американской политологии по аналогии с христианским, точнее, протестантским, фундаментализмом, известным на юге США. Последний предполагает буквальное понимание Библии. Что же касается исламского мира, то здесь, видимо, следует говорить не о фундаментализме, а об экстремизме, то есть доведении до возможных пределов социально-политических установок, которые увязываются с исламом. Показательно, что об 'исламском фундаментализме' заговорили не в связи с существованием еще достаточно устойчивых и в материальном отношении благополучных мусульманских обществ, например, в Саудовской Аравии или в Кувейте, а в связи с исламской революцией в Иране. Сейчас же о нем говорят в связи в захватом талибами Кабула. Частой темой является рост исламистских настроений в таких странах, как Турция, Египет или Алжир. Иногда при этом вспоминают и о Чечне, что, впрочем, совсем уж нелепо, поскольку очевидно, что шариат там игрушечный, а разговоры об 'исламском государстве' есть лишь попытка легитимации криминального режима Дудаева-Яндарбиева, точнее, стоящих за ними заинтересованных сил. Что касается Турции, то традиции светского государства там достаточно сильны, да и туркам есть что с чем сравнивать и что терять, поэтому нынешний откат в сторону исламизма едва ли будет иметь там принципиальные последствия. Мне кажется, что крупную ошибку делают сейчас те российские политики, которые пытаются посеять алармистские настроения, пугая общественность 'Талибаном'. Очевидно, что последнему не только не нужен, но и смертельно опасен масштабный конфликт с Россией и поддерживаемыми ею среднеазиатскими режимами. Честно говоря, 'внешний враг' для внутренней 'консолидации' - это уже не для России. Позволю себе еще одно замечание. Известно, что движение 'Талибан' использует в качестве самоназвания термин (талиб - букв. стремящийся), которым обозначают учащихся исламских богословских школ. Однако судить об исламе на основании действий иных выпускников медресе, стоящих во главе 'Талибана', было бы так же опрометчиво, как если бы кто-то взялся бы судить о христианстве, точнее, об историческом православии, на основании поведения таких семинаристов, как Чернышевский или Джугашвили. Ни для кого не составляет секрета, на чем основывается материальное благополучие талибов. Известно и то, какие кары ожидают наркодельцов в соседнем Иране, где реально действуют нормы шариата.

Любопытно, что прочтя множество статей о так называемом исламском фундаментализме как в российской, так и в зарубежной печати, я ни разу не наткнулся на попытку социально-психологического рассмотрения обозначенной этим термином проблемы. Между тем это было бы весьма интересно, хотя бы даже потому, что нечто подобное мы наблюдаем сейчас в российской, причем отнюдь не в мусульманской, а в именующей себя 'православной', 'патриотической' и т. п. среде. Позволю себе повториться. Когда говорят об 'исламском фундаментализме', то упоминают не Саудовскую Аравию - хранительницу главных мусульманских святынь и сохраняющую устойчивое и материально благополучное исламское общество, а Иран, Алжир, Египет (в связи с ростом там исламского экстремизма), наконец, Афганистан (в связи с талибами). Что общего у всех вышеназванных стран? Более или менее продвинутые попытки вестернизации в уходящем столетии. В последнем случае уже в советском варианте. При этом Афганистан так и не получил даже советско-застойного уровня потребления, а шахский Иран также не стал в этом отношении Европой. Это-то и позволило харизматику Хомейни повести за собой многочисленную и искреннюю в своем религиозном порыве персидскую молодежь, что только и могло обеспечить успех исламской революции. В пуштунском или чеченском же 'исламском фундаментализме' прослеживаются уже совсем другие мотивы. Не стану утверждать, но мне кажется, что это касается также и североафриканских братьев-мусульман.

Вернемся в нынешнюю Россию. Почему-то отечественные публицисты любят сравнивать ее с веймарской Германией. Сравнение это хромает на обе ноги, во всяком случае, по основным показателям. Я же позволю себе сравнение (которое, естественно, отнюдь не предполагает полного совпадения) с последними годами шахского Ирана. С одной стороны, там было почти такое же обилие 'мерседесов' и других привлекательных сторон западной жизни, а с другой - очевидной была бедность большинства населения. На этом совпадения кончаются. В Иране это большинство в отличие от России во многом состояло из темпераментной молодежи, у которой известный психологам комплекс отторжения недостижимого сублимировался в религиозно-социальное выступление под харизматическим водительством. В России же все не так. Хотя бы потому, что она, кто бы чего ни говорил, принадлежит к европейской христианской цивилизации, и в глазах значительной, но, главное, наиболее активной части современной российской молодежи западный стандарт труда и потребления (явившийся результатом, конечно же, не 'ограбления колоний', а упорного труда многих поколений и этики, в основе которой лежит взаимное доверие) не есть что-то недостижимое. Кроме того, те религиозные лидеры в России, которые рядятся теперь в антизападные, евразийские и 'патриотические' одежды, отнюдь не харизматичны. В самом деле, ведь невозможно представить, что бы те же Иоанн Снычев или Тихон Шевкунов смогли бы повести за собой студентов не то что Московского университета или Петербургской духовной академии, но даже провинциального ПТУ. Так что за Россию можно не беспокоиться, ей 'фундаменталистский' откат под 'православными' знаменами не грозит. Это, кажется, понимают даже те круги, которые были бы не прочь установить в России свою мафиозную диктатуру под идеократическим прикрытием. К сожалению, приходится констатировать другое. Будучи в социальном плане маргиналами, а в духовном и культурном планах декадентами, наши доморощенные 'православные фундаменталисты' тем не менее являют собой довольно активную силу, самым деструктивным образом воздействующую как на внутрицерковную жизнь, так и на миссию Православной Церкви в России. Как практикующему пастырю мне не раз приходилось сталкиваться с людьми, недавно пришедшими в Церковь, но уже оказавшимися духовно зомбированными передачами радио 'Радонеж', которое, увы, многие рассматривают чуть ли не как официальный церковный радиоканал. Становится горько, когда молодой еще человек или же пенсионного возраста дама (обычно это люди с неустойчивой психикой) начинают в беседе с тобой грезить 'православной монархией', во всех бедах России видеть 'козни масонов', направо и налево раздавать ярлыки 'еретиков' известным современным православным богословам и, как в самом тяжком грехе, каяться в том, что 'посещали общину Кочеткова'. Не менее опасно и то, что оторванное от реальной жизни церковного общества руководство Московской Патриархии воспринимает 'радонежцев' как значимую церковно-общественную силу. Ярким свидетельством этого стала развернувшаяся в последнее время возня вокруг предполагаемой канонизации последнего российского императора и его семьи. Но несравнимо больший урон передачи 'Радонежа', такие как 'Антихрист в Москве', наносят миссии Церкви, поскольку они способны надолго оттолкнуть от нее нормальных людей, представляющих секулярное в своем подавляющем большинстве российское общество.

В заключение позволю себе сделать один вывод, лежащий уже в области сравнительного религиоведения. То, что в условиях одной цивилизационной традиции способно вызвать если даже не религиозную революцию, то хотя бы стать религиозным знаменем для проведения конкретной политики, в другой - может поставить под угрозу деградации сами религиозные институты.

10.10.96 Газета "Сегодня" N186